Ave, Калигула, мой президент



Расуль Ягудин

Ave, Калигула, мой президент

Нет подлее тирана, чем миллион подлецов,

собравшихся вместе.

Ромен Роллан.

Этот фильм появился и произвёл фурор в СССР три десятка лет назад. Правда, этот самый фурор он произвёл вовсе не по причине высоких кинохудожественных достоинств, а по весьма иной, весьма более прозаической причине – в фильме присутствовала масса предельно откровенных сцен, что для ограниченного круга доселе скрывавшихся в подполье подвинутых на сексоподобии советских граждан было сродни этакому божественному откровению. Сексуально озабоченных придурков в Советском Союзе было, честно говоря, не так уж много, но зато они были горласты и, все как один, эксгибионистичны, что не могло не привлечь к ним совершенно гипертрофированного внимания… нет, не народа, а… скажем так, некоторых заинтересованных кругов. Очень заинтересованных. Кровно заинтересованных в том, чтобы втолкнуть как можно большее количество людей в дурман распущенности, тем самым исподволь, по крохам создавая подходящий для основной задачи, вторжения капитализма, менталитет – менталитет стронутого на трахе идиота. На трахе, который (и только который) капитализм нам собственно и предлагал.

И вот мы сподобились. Мы живём в этом дерьме уже целую вечность и… теперь мы можем, наконец, вглядеться в фильм “Калигула” более пристальным взором хотя бы для того, чтобы, наконец, осознать пройденный нами неизвестно зачем и неизвестно куда путь и, главное, осознать меру и глубину дерьма, в котором мы, наконец, стремясь к нему с радостным энтузиазмом, очутились.

Этот фильм, как таковой, был не виден в начале видеоэкспансии. Мы, словно слепые котята, не замечали ни авторской концепции, ни авторской идеи, ни авторской сверхзадачи, нам были по барабану философия, содержание, катарсис, музыка, ракурс и свет, мы ломились в киношку в неуёмной жажде сексуальных сцен, и когда очередная порносцена заканчивалась, никто уже не смотрел на экран, возле монитора начинался гомон и гвалт, все ждали очередной порции эротической мути. Робкие одинокие голоса, утверждающий, что фильм, между прочим, совсем не порнографический, а исторический, и порносцены в нём не самоцель, а средство более полного выражения авторской идеи, что фильм философский, необычный, глубокий и серьёзный, тонули в воплях и стонах мастурбирующих калигуломанов. Необходимо было время, чтобы очнуться от угара и попристальнее вглядеться в экран. Нам следовало окончательно погрузиться с ушами в капиталистическое дерьмо, нам следовало привыкнуть к зловонному потоку гораздо более грязной порнухи, нам следовало наяву насмотреться такого, по сравнению с чем “Калигула” – просто наивное учебное пособие, единогласно рекомендованное миннаробразом России для начальных школ, и конечно, нам следовало до рвотных спазм нажраться вполне реального, а не киношного, проститучьего (“В буржуазном обществе каждая женщина – потенциальная проститутка” – не так ли писал Фридрих Энгельс?) секса, чтобы оценить по-новому то, что мы когда-то оценили не так.

Мы должны были измениться. Совсем.

И вот — мы совсем изменились.

Нам требовалось время – лет пять, а ещё лучше – тридцать.

Вот и прошло тридцать лет.

Ну-у-у-с-с-с, посмотрим-с-с-с-с-с. И первая ошеломляющая новость – Тинто Брасс тут вообще, строго говоря, ни при чём. Вернее, он, конечно, тоже принимал участие в создании фильма – в качестве оператора (кстати, именно операторское решение фильма губит его под корень – работа оператора убога, примитивна, никчёмна и глупа), но ведь нам тридцать лет долдонили по всем телеканалам и во всех дебилизовавшихся бывших советских популярных газеточках, что “Калигула” – “фильм Тинто Брасса”, как, кстати, прямо открытым текстом отпечатано крупными буквами и на картонном подкасеттнике фирмы “ЕА”. Титры же фильма утверждают совсем другое – что режиссёрами фильма являются совсем другие люди, причём, информация о режиссёрах идёт почему-то в самом конце титров самым скромненьким образом и их имена до сих пор не известны даже мне – я так и не удосужился их запомнить — зачем? если их имена никому не известны и не нужны.

Просто для интереса я просмотрел парочку фильмов, режиссёром которых уж точно был Тинто Брасс, это были фильмы “Шалунья” и “Нарушая запреты”, так что теперь я имею полное и всеобъемлющее представление об уровне режиссёрского “мастерства” гражданина Брасса. Его фильмы это, господи боже, такая муть! Это даже не эротика. Это даже не пошлятина. Это даже не кино. Это просто бредятина в изначальном, базовом, глубинном, этимологическом понимании этого слова.

И уж во всяком случае, нет сомнений, что гражданина Брасса возле режиссуры “Калигулы” и близко не стояло.

Ладно, смотрим дальше. “Использована музыка Арама Хачатуряна и Сергея Прокофьева” – оч-ч-чень мило, фильм-то снят во времена торжества социализма и советской сверхдержавы, это что – тонкий юмор? Или музыка русских и советских композиторов для выражения гнилостной сущности римской империи оказалась наиболее подходящей?

Тэк-с-с, Малколм Макдауелл в главной роли – не хило, одно только это имя сразу пресекает усмешку и заставляет отнестись к фильму всерьёз, а ведь тридцать лет назад я и понятия не имел об этом актёре, думал… та-а-ак – порнозвезда. Кстати, знакомое лицо у Макдауэлла — и вовсе не в связи с “Цареубийцей”, а… уж не он ли играл в не менее скандальном некогда фильме “Заводной апельсин”?, удостоенном упоминания, как я смутно припоминаю, аж в советской “Детской энциклопедии” – 12-й, по-моему, том, вторая половина ближе к концу.

Так, а ну-ка — стоп, увлёкшись титрами, я что-то упустил — мотаю назад, смотрю по-новой. Вот оно – самые первые сантиметры плёнки: “Какая выгода человеку от того, если он завоюет весь мир, но потеряет при этом собственную душу” (Марк, глава 8-я) – тьфу, что за корявый перевод, я знаю безработных переводчиков намного более высокого уровня, и это после всех разговоров о том, что в условиях капиталистического производства успеха достигают лучшие из лучших. И что это за Марк, едрёна корень, тот самый, что ли?

Что касается самой цитаты, пока я смутно понимаю, к чему она тут – надо смотреть.

А вот это уже поинтереснее – изображение монеты во вест экран с барельефом профиля Калигулы… плачущего кровью. Кровавые слёзы на жестоком лице диктатора – это уже понятней и любопытней.

Ладно, поехали – и я с головой погружаюсь в фильм.

До чего же странно – каждая составляющая фильма, взятая по отдельности, несомненно плоха: — сценарий нуден и слаб, режиссура настолько классическая, что граничит с примитивностью, насчёт операторской работы не хочу даже повторяться, актёрская игра оказалась неожиданно слабой, техника фильма – посредственная, все, без исключения, сцены, включая порно, — невыразительны, кроме того, не удаётся отделаться от ощущения, что фильм снят на чрезвычайно скудные финансовые средства, что привело к слабым декораторским решениям и нединамичности развития сюжета – фильм вообще больше напоминает телеспектакль – одна комнатка, одна камера и… не попляшешь, по моим наблюдениям, лишь упорство и совершенно коммунистическая самоотверженность съемочной группы и творческого коллектива толкали съёмки вперёд…

Да, несомненно – каждая составляющая фильма, взятая по отдельности, плоха… Но фильм в целом, как единое произведение, несоменно, берёт за живое. Он беспокоит, он нервирует, он заставляет сопереживать, он волнует и ранит человеческую душу, возвышая и очищая её – а это есть тот самый катарсис, ради которого весь этот, вообще, испокон веку, сыр-бор. Если катарсис достигнут – то значит, произведение искусства является таковым, если же душа зрителя осталась нема, то это не искусство, а… так… какой-нибудь тинто брасс. Фильм “Калигула”, все составные части которого по отдельности столь плохи, тем не менее, главного достиг – он заставил гореть и кровоточить наши души, как и полагается настоящему произведению искусства. И я даже догадываюсь почему. Потому что это кино — о нас. Это по нам мрачно звонят зловещие колокола гниющего Великого Рима. Это мы, граждане современной России, оказались перед зрачком объектива в центре кровавых и постельных сцен. Мы смотрим в экран, с ужасом и содроганием узнавая себя и наших детей. Ave, Калигула, ave, Roma, ave, Россия, morituri te salutant — идущие на смерть приветствуют тебя – с той лишь разницей, что Гаю Юлию Цезарю эту фразу говорили солдаты, уходящие в бой, а мы произносим её, утопая в собственных нечистотах.

Начало фильма вполне пасторально – овечки, бредущие по траве, прекрасные юноша и девушка в белоснежных одеждах, предающиеся невинным играм и плотской любви под сенью пламенеющих зеленью деревьев. “Почему здесь такая красота – и такие жестокие нравы?” – это из третьей части “Крёстного отца”. Словно ответом на этот вопрос девушка поворачивается, закидывая ногу на партнёра и выпячивая в объектив крупную выпуклую тёмную волосатую вульву и задний проход – запомним это эпизод, белых одежд больше не будет в фильме до самого трагического финала.

Вот они уже в постели, и теперь уже нет белых одежд – пастораль закончилась, фабула фильма начала разворачиваться и, слушая их диалог, мы узнаём, что это за парочка: это принц Калигула и… его сестра Друзилла, которые занимаются сексом друг с другом без малейшего сомнения, настолько инцест привычен и нормален в свете римских нравов – и это первый мазок на объединённом моральном облике римлян. Вот второй мазок: “Как Эния?” – спрашивает Калигула появившегося начальника стражи Макрона, и мы, зрители, уже понемногу привыкая и оправляясь от шока, слышим ответ: “Моя жена живёт ожиданием встречи с тобой, принц”, уже позже мы узнаем, что жена Макрона старше своего мужа раза в три.

Но сейчас не до Энии, принца Калигулу вызывает семидесятисемилетний император Тиберий. Калигула идёт на зов сквозь безвкусье кричащей роскоши императорского дворца, и в кадре впервые появляется огромный белый, вероятно, мраморный, фаллос, стоящий чуть в стороне, как памятник Риму, потом, по ходу фильма от этих бесконечных фаллосов, понатыканных там и сям, будет не продохнуть – интересно, что сказал бы по этому поводу Ирвин Шоу, автор язвительного девиза для Каннского кинофестиваля, помните? – “Раздвинь ноги и получай деньги. Эти слова, как девиз, надо напечатать на каждом бланке под гербом города Канна”.

Калигула входит в в зал с бассейном и, уф, начинается – голые тела, тела, тела, как женские, так и мужские. Женщины с детьми на руках вокруг бассейна – что за дети? Все от Тиберия, что ли? Хе-хе, да он, старина Тиберий, шалунишка, что твой Александр Сергеевич Пушкин – у того тоже к концу жизни набралось две деревни внебрачных детей от крепостных девок. Сам бассейн кишит голыми людьми обоих полов, словно огромными отвратительными скользкими слизняками, и где-то под водой плывет некто в алом плаще, плащ развевается в толще воды и напоминает огромное кровавое облако. Человек выныривает – это и есть Тиберий, неужели ему 77 лет? Да он ещё нас всех переживёт, крепкий старина Тиберий со здоровенными зубами, всегда обнажёнными в злобной улыбке – роль исполняет Питер О’Тул, и эта роль – лучшее из всего, что я видел в его исполнении. Тиберий силён, грозен, энергичен и отвратителен, и отвратителен он совсем не потому, что его лицо покрыто кровавыми струпьями – хм, похоже на вторую стадию сифилиса (эта-то болезнь всегда существовала в отличие от СПИДа – самого грандиозного блефа двадцатого века, принёсшего воротилам медицинского и фармацевтического бизнеса чёртову прорву халявных денег как из госбюджетов, так и из карманов граждан, так, тем не менее, и сдохших от самых обычных, вполне излечимых болезней типа ОРЗ) – Тиберий отвратителен потому, что он – органическая часть, плоть от плоти Римской империи, которая хоть и вызывает в нём некоторую иронию и презрение, но, в принципе, удовлетворяет во всём – ему-то, Тиберию, чего? Девки есть, мальчики-колокольчики есть, власть его безгранична, все прихоти его удовлетворяются, плевал он на убожество империи, хоть и высказывается то и дело изящно и злобно: “Народ Рима – жалкие твари”, “Провидение выбрало меня, чтобы я правил свиньями и к старости я стал свинопасом”. И, проявляя провидческий дар в момент обнимания Калигулы: “Я согрел змею на груди Рима”.

Они входят в зал, полный розовых тонов и, как и повсюду, обнажённых тел. Девочки вяло качаются на качелях. Парочки, троечки, квартетики и т.д. уныло трахаются по углам. Грудастая тёлка утомлённо крутит педали эдакого секс-велосипеда с пёрышками на трущемся о её промежность колесе (до изобретения настоящего велосипеда остаётся ещё две тысячи лет). Бабёнки, которые счастьем обладания таким секс-велосипедом обделены, обходятся подручными средствами, онанируя первыми попавшимися деревяшками подходящих размеров и форм. Кто-то, небрежно хлещущий кого-то плёткой. Кто-то устало танцует, кто-то, едва передвигая ноги, бродит по залу на ходулях. Ну и скукота! Да в любой бане поинтереснее – там хоть, когда все дружно наяривают вениками, несомненно присутствуют энергия и азарт, и тоже – множество голых тел, на которые тоже никто не обращает никакого внимания. “Прибавьте жару” – кричит Тиберий, и участники шоу прибавляют жару. Девочки на качелях начинают раскачиваться чуть быстрей. Тёлка на секс-велосипеде начинает активней крутить педали. Кто-то, хлещущий кого-то, теперь хлещет старательней, преодолевая усталость и напрягая остатки душевных и физических сил. Громадный отвратительный клубок на полу, клубок сосущих, лижущих, трущихся, пыхтящих и стонущих людей, также начинает двигаться интенсивней, напомнив кем-то потревоженный клубок ядовитых змей. Стало ещё унылее и скучнее. Император Великого Рима Тиберий Цезарь приказал прибавить жару, ну и хрен ли он своим приказом изменил? Он оказывается совсем не всемогущ, император Великого Рима, и лично мне, откровенно говоря, становится его жаль – бедняга старина император Тиберий Цезарь, я бы на его месте от скуки просто сдох.

Сцена убийства. Стражник выпил – его ждёт наказание, а в императорском дворце наказание используется только одно – мучительная смерть, хотя и в разных вариациях, зависящих от фантазии исполнителя в русле рекомендаций императора. Поддатому стражнику перетягивают член его собственными шнурками от сандалий и начинают вливать вино в глотку через воронку. Девушка с огромным деревянным фаллосом промеж грудей смотрит на это одновременно с испуганными глазами и циничной усмешкой на лице. Другая, лица которой нам даже не показали, опускает палец на промежность и начинает мастурбировать, даже не потрудившись развести согнутые в коленях ноги. Когда стражнику Тиберий собственноручно вспарывает мечом живот, так, что всё вино потоком обрушивается из его желудка на пол, Калигула смотрит на это с ужасом – он ведь еще не император. Ничего, станет императором – привыкнет. Тиберий ведь тоже не сразу стал таким – именно это утверждает его единственный друг, единственный приличный человек, насколько это возможно в императорском дворце Великого Рима, Нерво – утверждает, лёжа в ванной с водой, где туманным красным облаком расплывается его кровь из перерезанных вен. “Я слишком долго жил, Тиберий, и я ненавижу свою жизнь… Я видел, как ты превращался в чудовище…” “Мир жесток ко мне.” – пытается оправдаться император. “Нет, честен. Зло прошлого породит новое зло.”

“Ты видишь её – богиню Немезиду?”, — тайком спрашивает умирающего Калигула и с истинным трепетом ждёт ответа. Но Нерво не видит никакой Немезиды, а это значит, что всё зло останется безнаказанным и после, значит, нет в потустороннем мире никакой богини возмездия и никакой божественной кары. Будь Калигула Чеховым, он бы это выразил вслух: “О господи, неужели же в самом деле нет ада и эти негодяи будут прощены?” Но Калигула не Чехов – он не будет говорить или писать, ему надлежит действовать. Кому как не императору, человеку, обладающему властью, граничащую на земле с властью бога, осуществлять кару для тех, что погрязли в лени, жестокости и пороке, для граждан Великого Рима. И если булгаковский Воланд, Солярис Станислава Лема или Зона Тарковского представляют из себя посторонние карающие силы, то Калигула вышел изнутри, порождённый самой системой для её же собственной гибели – гораздо менее, кстати, фантастический вариант, с тем же СССР случилось как раз это, хотя уж в Советском Союзе-то методология и методика подбора, расстановки и воспитания кадров, сформулированные ещё на заре карьеры Сталина, были почти гениальны – ну и что проку? Как писал мой бывший друг Саша Леонидов в газете “Истоки” – “Всем была эта система хороша – и умна, и толкова, но вот беда – конечным продуктом её деятельности стал Горбачёв”. Деятельность Калигулы была менее разрушительна, но и он, словно меч в руке Немезиды, не оставил безнаказанной свою прогнившую страну. Есть ли жизнь на Марсе? Есть ли бог на свете? Ни то, ни другое никому не известно, но Калигула, приемный внук Тиберия, становится императором, обойдя его прямых потомков, словно божьей волей приходя к власти, достаточной для осуществления божьей кары на земле. Приходя к власти, первым делом покарав убийством (пусть и не своими руками) Тиберия, который был кровь от крови, плоть от плоти римской земли, был её частью, его господином и повелителем и потому нес на себе персональную ответственность за вакханалию мерзости, воцарившуюся на римской земле, вакханалию, для того чтобы очухаться от которой человечеству потребовались долгие столетия святой инквизиции, аскетизма и ущемления плоти – а толку-то, весь результат – вновь эпоха Вырождения, названная эпохой Возрождения, вновь – сисьски, сиськи и сиськи на картинах Рубенса и иже с ним, и даже улыбка Джоконды, согласно одной теории, которой я почему-то верю, — всего лишь уложенное боком изображение голого педика, стоящего к зрителю спиной, чтобы зритель мог по достоинству оценить его восхитительные ягодицы.

Очередное серое утро после обыденной ночной оргии. Мёртвая девушка, залитая кровью, её взваливают на плечи и уносят, словно мешок с дерьмом. Серые блёклые лица. Спящие карлики и уродцы, притулившиеся где попало. Девушки в цепях вяло и механически ласкают друг друга, словно не замечая, что и эта очередная ночь – прошла. Девушки, ласкающиеся сами себя. Мойщики, бегущие с вёдрами и кувшинами, торопясь смыть с полов испражнения человеческих тел – ну прямо утро в какой-нибудь уфимской ночной дискотеке или сауне после вечеринки для узкого круга в доску своей братвы. Прекрасные обнажённые юноши, привязанные к столбам. Затем – старики, омывающиеся с головы до ног яркой, алой, тошнотворной кровью – считается, что кровь сохраняет свежесть и упругость кожи – не знаю, не знаю, у залитых кровью стариков вполне дряблые и морщинистые тела. Их краткий диалог, наполннеый смертным ужасом и тоской, от которых не укроешься в объятьях юношей и дев, диалог о неизбежности их собственной гибели после смерти Тиберия. Затем – крупным планом – лицо Калигулы с пристальным взглядом немигающих глаз, и – вновь сцена утра после оргии, но теперь она изменилась, ракурсы стали более жёсткими, камера стала словно пульсировать, рывками выхватывая из общего плана одну сценку за другой, сами сценки тоже изменились, люди теперь движутся более динамично, семантика сценок приобрела приобрела большую отчётливость и жестокость – прекрасный обнажённый юноша, привязаный к столбу чем-то вроде колючей проволоки, теперь мёртв, вначале камера показывает его залитые кровью ноги, затем, медленно и равнодушно поднимая око по окровавленному телу, — искажённое предсмертной мукой и страданием лицо; новая сценка – шипастый стебель, трущийся о девичью промежность, саму девушку, кроме промежности, камера не показывает – и действительно, на фиг нам, к примеру, её лицо или её душа, или её богатый внутренний мир? Следующая девушки, подвешенная на раскачивающихся ремнях с растопыренными конечностями, методично избиваема плетью так, что уже все её тело покрыто кровавыми рубцами. Стены, забрызганные кровью. Ещё один замученный юноша – он насажен всем телом на столб с острыми, торчащими в стороны кольями, эти колья торчат из его спины. Кто-то во что-то вбивает кол, и, исходя из общей стилистики всей зарисовки, мы догадываемся, что кол вбивается в живую человеческую плоть. Девушки, онанирующие каким-то невообразимо громадными деревяшками… Жрите, благородные римляне, жрите, дорогие соотечественники, идёт Калигула, новый император, и он, движимый карающей рукой господа, приведёт ваши развлечения к их логическому самоубийственному концу. Вы хотели хлеба и зрелищ, вы хотели крови и баб, новый император досыта накормит вас и тем и другим, так, что вы лопнете, забрызгав своими вонючими кишками мраморные стены дворца.

Калигула вновь в постели с Друзиллой. Для нового императора пришло время государственных решений – он принимает их, лёжа в постели с сестрой – хм-м-м-да, истории знаком ещё один персонаж, имевший привычку принимать важные решения в постельке, в промежутке между половыми актами со своей женой, Марией-Антуанеттой (и, в основном, по её советам), его звали Людовик Шестнадцатый, последний из французских королей. В результате таких сексуально-государственных упражнений, любящей семейной чете тривиально отрубили головы. Посредством революционной гильотины. Разница в том, что венценосная супружеская пара не подозревала, что всё этим кончится, так и оставались почти до последнего момента даунатически уверенными в собственной непогрешимости и несокрушимости вотчины французских королей, а Калигула, если не понимал, то чувствовал всё, что его ждёт, даже в самом начале, когда принялся рубить головвы, как капусту, одну за другой, некоторые смутно параноидальные эпизоды фильма выражают именно эту мысль. Вот и сейчас, прежде чем начать разговор, Калигула мягкими кошачьими шагами проскальзывает куда-то в закуток, оттуда — в коридорчик, а там – другой закуток, где как раз и находится дырочка, через которую можно видеть и слышать всё, что происходит в императорских покоях. В закутке с дырочкой, разумеется присутствует некто и даже не один, но им обоим нет никакого дела до сексуально-государственной деятельности повелителя – один из них занят тем, что увлечённо сосёт член у другого, другой – тем, что пытается получить от данного факта максимум удовольствия – ах, бедный несчастный император, да что ж это такое? безобразие, в собственном дворце невозможно шагу ступить – куда ни ткнись – везде кто-нибудь шоркается, бедняге императору просто негде голову приклонить. Калигула прогоняет счастливых гомиков пинками и теперь наконец-то можно послушать Друзиллу – пора уничтожить командира императорской гвардии, начальника дворцовой стражи Макрона, пока он не начал контролировать Калигулу, как контролировал Тиберия, которого в конце концов (вместо того, чтобы его охранять) ради карьеры своего любовника Калигулы убил – на-а-а-армально, на что только не пойдёшь ради своего любимого педика – вон и в прошлом, двадцатом, веке ради своего возлюбленного Рудольфа Нуриева его влиятельные трахальщики, сначала один, а затем другой не уставали суетиться, обеспечивая переговоры, контракты, раскрутку, всякие-разные там промоушны и прочие необходимые для настоящей мужской любви причиндалы, и это при том, что лапонька Рудик-Ротик был талантлив по-настоящему и всерьёз, это даже я, не специалист, вижу по сохранившимся записям его танцев, ну и хрен ли? – талант талантом, а без постели не обошлось, как и сейчас хоть в Голливуде, хоть на Мосфильме... Калигула важность секса по государственной необходимости прекрасно понимает, и именно когда он это понимание проявил, скрепив заговор против Тиберия страстным поцелуем взасос с Макроном, к зрителю впервые по замыслу авторов фильма приходит осознание того, что Калигула вовсе не тот нежный романтический пацанчик, трахающийся в белых одеждах под сенью дубрав, за которого мы приняли его в начале, и вовсе не тот пацанчик-полудурок по кличке “башмачок”, которого он изображал перед Тиберием, танцуя для него шутовской танец под общее хихиканье (при этом Тиберия совершенно не обманув – “Я согрел змею на груди Рима” – так тот выразился, обнимая Калигулу, помните?), а неглупый, расчётливый и хладнокровный политик, готовый во имя сложно выстраиваемой им политики на всё – и отдаться, и убить, и – убить, сначала отдавшись. Макрону конец, он больше не нужен, и он слишком много знает, и вообще – он опасен и силён, и, на хрен, его слишком любят подчинённые, его солдаты, а солдат должен любить императора, а не империю или командира. Впрочем эту проблему Калигула, вновь поражая зрителей, решил остроумно, элегантно и легко – ошеломлённые солдаты попытались ослушаться приказа об аресте Макрона, Калигула тут же объявил о награждении каждого солдата десятью золотыми в честь нового начальника и командира Хорея, и тут же – громоподобное, единогласное солдатское “аве” и, пожалте бриться, Макрона увели – вот она, цена холуйской преданности и любви – тридцать сребренников или десять золотых, официант, получите-с. И вот – голова Макрона отлетает, мгновенно снесённая под гогот, улюлюканье и швыряние в осуждённых всякой дрянью из толпы при бодром участии Калигулы одним их плавающих ножей какого-то сложного механизма для казней, голова Макрона была последней, больше осуждённых не осталось, а сенат и народ Великого Рима требуют зрелищ ещё, значит – вновь требуются жертвы на потеху разряженной толпе, “show must go on”, не так разве тысячелетием позже пел Фредди Меркюри? шоу должно продолжаться вопреки всему, оно и продолжается – до сих пор, и кто мы с вами в этом шоу – палачи, веселящиеся зрители или жертвы? И Калигула, словно услышав этот вопрос, отвечает на него, раздавив в кулаке тухлое яйцо, для которого не осталось живого объекта: “Если бы у всего Рима была одна шея”. Вот и, как сказал бы Гамлет, ответ – все тут, на этом кровавом шоу, жертвы, включая зрителей и палачей. Шоу должно продолжаться – и для каждого, в чьей душе достаточно грязи и мрака для того, чтобы принимать участие в этом кровавом шоу, уже заготовлен свой персональный плавающий нож, который настигнет его чуть раньше или чуть позже, но – настигнет обязательно, ни для кого нет спасения на этом шоу плавающих ножей.

Тэк-с-с-с, теперь пора избавиться от любовницы, вдовы Макрона, тоже ставшей ненужной по всем параметрам, в том числе по факту выслуги лет, вот она привычно полуголая валяется, по своему обыкновению, среди толпы рабов, старательно надрачивающих в чащу, добывая сперму, чтобы хозяйке было чем намазать свою старую харю, а заодно и остальные места. Гуд бай, Эния, о-о-о, бывшую жену и бывшую любовницу взваливают на плечи вместе с кроватью и уносят в ссылку, гуд бай, Эния, гуд бай, тварь – и Калигула легко бежит по дворцу, каждым движением выражая счастье освобождения от призраков прошлой жизни.

Ну вот, путь свободен, императору Великого Рима пора жениться на предмет создания наследника, и сестра Друзилла лично берёт этот животрепещущий вопрос под свой неусыпный контроль – без всякого результата, поскольку “башмачок” уже не башмачок, но муж, теперь он, вновь поражая зрителей, склонен принимать решение сам, при этом вновь проявляя силу характера. Выбор он делает полностью самостоятельно, переодевшись женщиной, чтобы пролезть на эдакое, кажем, богослужение жриц какой-то богини, неважно какой, всё равно любой религиозный обряд в “просвещённом” Риме сводится к заурядному траханью, в каковом важном и ответственном деле жрицы какой угодно богини прекрасно обходятся и без мужчин, в рамках своих собственных физиологических возможностей. Цесония, первая шлюха Великого Рима, – вот она, прирождённая императрица и будущая мать наследника, Калигула принимает решение сразу и бесповоротно вопреки яростным протестам сестры, и это решение уже почти гениально – а и действительно, кому же, как не самой конченой шалаве, быть повелительницей всего этого имперского сброда? И вновь, в немедленно состоявшуюся первую брачную ночь (или день тогда был, хрен разберёшь, у этих римлян и мосфильмовцев, что день что ночь, а всё одно и то же – оп-ля, шлёп, шлёп, шлёп, всё, спасибо, можете быть свободны, госпожа императрица) Калигула, вновь проявляя мудрость и остроумие, сразу указывает первой леди империи её истинное место – Цесония легла было перед ним, но император тут же поворачивает её мордой вниз и ставит раком, именно так, цезариха, ты животное, вот и веди себя соответственно. И совершенно блистательный обмен репликами:

– Ты очень убедителен в роли жрицы, Цезарь.

– А ты – в роли жертвенного агнца, Цесония.

Уф, ну вот, тяжкий самоотверженный труд во благо державы на сегодня закончен, теперь можно и отдохнуть – где-ка там культурные, приличные тили-тили-тесто-жених-и-невеста Ливия и Проколус? Охренеть, даже не верится, невеста (держись за стул и за живот)- ДЕВСТВЕННИЦА, а жених — честный служака офицер – прикинь, пацаны, а хрен ли они тут, короче, конкретно из себя чё-то гнут? Особенно внешность у Проколуса подходящая, внешность и повадки, как высказался по поводу схожего персонажа Ирвин Шоу, “по одному тому, как он двигал задом, можно было за сто шагов узнать в нём офицера.”

На женских зонах, по заверениям средств массовой информации, девственниц откупоривают ложками. На древнеримской зоне особого (очень особого) режима пахан Калигула находит вариант поэлегантней – и вот он направляется в свадебный зал – сценка из цикла “Вот заходит царь зверей: “Ну-ка рюмочку налей”. Именно за этим император и пришёл – за своей царской долей свадебного пирога, пожалте, счастливые молодожёны на кухню, повелитель приготовил вам именем сената и народа Рима пикантный сюрприз, пожалте, оставьте на время гостей в зале, где обстановочка у “культурных и приличных” молодожёнов вполне типична – угощения в виде гениталий и где жрут, там тут же и трахаются – прямо на том же месте на том же столе. “Она действительно девственница?” – с искренним участием и сомнением вопрошает жениха император, тем временем небрежно заваливая невесту на стол, закидывая на неё край свой тоги и пристраивая к её промежности свой императорский член. – “Никогда нельзя быть заранее уверенным”. Р-р-р-аз!, именем сената и народа Рима, – невеста кричит так, что даже привычные ко всему благородные римляне в соседнем зале обернулись и прислушались. Калигула суёт ей во вульву палец и вытаскивает на свет. Кончик пальца окрашен кровью. “Да!!!” – восхищённо провозглашает Калигула. – “Она действительно была девственницей”. Да, ха-ха-ха-ха, Ливия действительно была девственницей, аве, Калигула, наш великий император разом развеял все сомнения на этот счёт.

Тэ-э-э-эк-с-с-с-с, вопрос, касающийся невесты, полностью прояснён, теперь займёмся честным служакой-офицером женихом. “Ты герой Рима” - во всеобщем присутствии сказал ему император миг назад. Хе, звучит не менее анекдотично, чем “герой России” – насколько грозной непобедимой мощью были наполнены слова “Герой Советского Союза”, настолько ничтожны и смешны все эти “герои России”, и откуда они берутся, всё из той же Чечни, что ли? или, может, “героями России” становятся при вырывании Красных Знамён из рук пожилых рабочих, н-н-нда, это явно не Великая Отечественная война, во всяком случае, со стороны “героев России”. На хрен – “герои”-армейцы, “герои”-менты – Калигулу на оба ваших дома, чтоб он вас отымел, как и “героев Рима”. Вот он сейчас, в данный непосредственный момент, именно этим и занят. “Иезиде не понравится, что для женщин и мужчин – разные правила” – изрекает Калигула главный принцип эмансипации, так что – становись в позу, герой, прямо вот здесь, рядом со своей плачущей невестой, и снова – р-р-р-аз!, именем сената и народа Рима. Проколус тоже кричит, ну-у-у-у, офицер, зачем же так громко?, сохраняйте, пожалуйста, достоинство и офицерскую честь, подумаешь – порвали попу – и это кино тоже про современную Россию, у той же братвы нечто подобное практикуется постоянно, они чего только друг другу в задницы ни суют – от пенисов до самых разнообразных посторонних предметов, и откуда у них такой интерес к задним проходам? нет, как я уже писал, странные они какие-то, эти братки, всё у них через жопу. Врачи 21-й больницы, например, рассказывали мне, как к ним привезли крутого авторитета, которому в задницу кто-то всунул нож… А чем честный офицер-служака, на фиг, лучше воровского авторитета? И это – к “благородному” офицерскому корпусу современной российской армии обращённый вопрос. Кстати, ваши благородия, господа офицеры, а вам-то когда хозяин дефлорирует задницы при посредстве члена или чего-нибудь ещё? Или вы, благородные господа офицеры, так сказать, уже-с-с-с?

В целом же, вышеописанный эпизод является, на мой взгляд, одним из важнейших в фильме. Проколус и Ливия пытались сохранить эдакую демонстративную невинность и порядочность, в принципе невозможные в условиях морального полураспада общества. Живя в условиях всеобщего разложения, они делали вид, что сами не разложились, существуя по уши в грязи, они изображали из себя саму стерильность в её неправдоподобно белоснежном варианте. Увы, “живя среди грязи, поневоле испачкаешься”, как говаривал стивенсоновский одноногий Джон Сильвер. А уж тем более – служа ей. Ливия и Проколус испачкались, вообще-то говоря, даже и не поневоле – поскольку они находились на службе у этого окружающего их дерьма. Служа верой и правдой окружающей мерзости, они закономерно являлись виновниками всего вместе со всеми, и вся их девственность тут ни при чём. Не говоря уж, что, как писал Брайан Клив “анатомическая девственность вполне совместима с профессиональной проституцией”. Именно это во вполне шутовской, издевательской форме попытался дать им понять Калигула – они, конечно, не поняли ни хрена, ну и ладно, животным ничего понимать и не надо, божью кару же рукой императора они всё равно получили. И это тоже – кино про нас, про тех, что думают, что они не виновны. Мы все виновны, виновны уже тем, что позволяем захлёстывающему нас дерьму существовать, – и если мы не изменим ход и порядок вещей, нас всех постигнет возмездие… так что, готовьтесь, дорогие россияне, становитесь в позу задницей вверх. Становитесь, ибо это для нас было написано Ричардом Олдингтоном миллионы лет назад: “Быть может, временно ты избегнешь гибели. Тебе покажется, что можно пойти на компромисс. Это неверно. Ты должен душу им отдать, или они её растопчут. Либо можешь уйти в изгнание”. Или, добавлю, божья кара всё равно настигнет тебя и не откуда-нибудь со стороны или с неба, и при самом прямом и непосредственном участии обслуживаемой тобой системы. И не случайно Калигула, начиная с середины фильма, всё чаще называет себя богом – и это никакой не патологический бред, он если не осознаёт, то подсознательно чувствует себя карающим мечом в руке провидения, карающим облечённых властью ублюдков, которых, казалось бы, никакая в мире сила не способна была покарать.

Вот он с полнейшей самоуверенностью раскатывает по дворцу на коне.

– Могу я объявить себя королём Рима?

– Но ведь у нас республика.

– Тогда я объявлю себя королём республики.

– Ты больше чем король, Цезарь, – виляют подчинённые.

– Я бог или стану им после смерти.

А вот и пришло время Гимелия, сводного брата Калигулы, самого странного и тёмного, несмотря на обилие ярких одежд, персонажа в фильме, который – весь сюжет вроде чего-то значил, и в то же время ничего не означал, вроде то и дело был в кадре, и при этом, в принципе, большую часть времени был ни к чему. По всей вероятности, авторы фильма образом Гимелия пытались нам показать бессмысленность пассивного неучастия в мерзости эдакого идеализированного типа, противопоставленного своей пассивностью агрессивной бунтующей стилистике жизни Калигулы, всё своё недолгое правление пытавшегося уничтожить idem per idem - огонь огнём. И авторскую оценку образу Гимелия создатели фильма дают сразу – он показан в фильме полнейшим ничтожеством, трясущимся от страха, напуганным настолько, что он даже боится принимать участие в оргиях, принимающий противоядия перед тем, как явится на обед к императору, когда от приглашения невозможно отвертеться. Он труслив и ничтожен, но именно в его трусости и ничтожестве кроется опасность для осуществления справедливой кары, поскольку самим своим присутствием рядом Гимелий внушает негодяям чувство безнаказанности и собственной несокрушимости, а в этом чувстве – опасность для императора, не случайно однажды ночью Калигула выбегает голым под дождь с криком: “Гимелий. Он пытается убить меня.” Сестра и жена приняли этот выкрик за бред – и действительно, Гимелий не способен вообще ни на что, тем паче на убийство, но – кто-то действительно был в темноте, и кто-то действительно бесшумно обратился в бегство. Этот жалкий, трусливый, ничтожный ублюдок, до этого провозглашённый Калигулой наследником престола, должен умереть, стань он императором – общество сгниёт окончательно, и на сей раз Калигула даже не утруждает себя особой подготовкой к уничтожению Гимелия, с гениальной простотой использовав как повод саму трусость и осторожность Гимелия: “Ты принял противоядие перед тем, как сесть за мой стол – что равносильно обвинению в попытке отравления”. Увести – Гимелий арестован за измену, и это одно из самых справедливых обвинений в фильме – Гимелий действительно бесконечно и постоянно предавал человечество своей трусостью и неспособностью противостоять злу, он должен был либо измениться, либо быть уничтоженным молнией с неба, tertium non datur – третьего не дано, именно в роли божественной молнии и выступил Калигула в очередной раз. И опять прелестная реплика, вновь подчёркивающая мудрость и остроумие императора: “Как будто от цезаря есть какое-то противоядие”.

Между тем Друзилла стоит в стороне, сжавшись всем телом, всё верно – Калигула убил уже всех, кто был к нему приближён, осталась одна Друзилла, и теперь она чувствует, что должен подойти её черёд, это логично, уничтожить нужно всех, тем более, что все, в принципе, виновны и должны понести наказание, трагическая судьба Друзиллы уже определена, и сюжет начинает развиваться почти сразу – короткий спор, и вот Калигула ударил свою сестру по лицу. Всё было бы как обычно – обвинение в измене, казнь, но провидение по своему решает весь сюжет, в конце концов, Друзилла, хоть и обычная римская шалавка, неотъемлемая часть системы, равнодушно взирающая на кровь и страдания других людей, но в каких-то особенных мерзостях не замечена, так что всё разворачивается иначе – Калигула слёг с лихорадкой, и в условиях, когда всё боялись к нему приблизиться, опасаясь заразиться, сестра в ответ на мучительную просьбу “не дай мне умереть”обняла его и согревала своим телом, обрекая саму себя на смерть, и Калигула приходит в себя, это становится заметно, когда он услышал льстивую речь одного из окружающих: “Я отдам свою жизнь, если Юпитер пощадит моего любимого императора” – на что император тут же ответил: “Юпитер принимает твою жертву. Казнить его”, он уже в своём амплуа, он издевается над римскими нравами, над лживой лестью и убожеством своих подданных.

И вот император вновь приступает к работе. Он стоит над толстенной пачкой документов и штампует их один за другим с уже многократно слышанными нами словами “именем сената и народа Рима”. Теперь, ощутивший на себе ледяное дыхание смерти, Калигула вновь стал немножко другим, и привычная процедура с ублюдочными лживыми словами насчёт сената и народа, теперь раздражает и утомляет его – он на мгновение приходит в бешенство, затем вновь берёт себя в руки… и, как сказал бы Пушкин, игра пошла своим чередом. “Неудивительно, что жизнь так скушна”, — с этими словами Калигула принимает важнейшее решение – добить честного служаку офицера, его благородие Проколуса – и это действительно очень важно – уничтожить не откровенного негодяя, а его честного слугу, изображающего из себя ангелочка.

Жалок этот честный слуга, висящий на цепях. Смеющийся император, обнимаемый двумя блядями, постукивая кастаньетами, приближается к нему, как сама Немезида, богиня справедливого возмездия, которую не обмануть убогой проститучьей лапшой. “О, великий Цезарь, что я сделал, в чём меня обвиняют?”. “В измене”. – отвечает великий Цезарь, не задумавшись и на секунду. “Я служил тебе верой и правдой” – пытается оправдаться бедный несчастный полоумный герой. “В этом и есть твоя измена. – с неожиданной ноткой сочувствия и жалости к убогому отвечает Цезарь. – ты честный человек, а значит – плохой римлянин, следовательно – ты предатель. Простая логика.” Да, логика действительно проста, как всё гениальное. Когда всё кончено, шлюхи-некрофилки набрасываются на труп, мажут свои промежности кровью, мочатся на мертвеца. И блистательный завершающий штрих – Калигула приказывает отрезать бывшему его благородию член и отослать его бывшей жене, теперь уже вдове, беременной Ливии, сопроводив свой приказ прелестной фразой “на память об их большой и светлой любви” – ирония совершенно великолепная – какая, на хрен, большая и светлая любовь может быть в тёмной и грязном Великом Риме, замешивающим своё величие на крови и распутстве, каковой факт невинненькую Ливию и ангелочка-геройчика Проколуса нисколько не огорчал. Впрочем, подданные выполнили его приказ не целиком, а ровно на 50%, отослав жене лишь половинку члена, а вторую половинку скормив собакам. Вот так. Кто-то приказывает, кто-то казнит, кто-то кончает на трупе, кто-то пожирает его член – и вроде как бы все при делах, у каждого есть занятие, никто не сидит сложа руки, suum cuiqve – каждому своё, как в Бухенвальде, не случайно гитлеровцы начертали на его вратах именно эту древнеримскую фразу.

А затем…

Затем в императорское окно вновь влетает чёрная птица, предвещающая смерть. Чёрная птица уже появлялась в кадре в самом начале фильме, когда Калигула ещё не был забрызган кровью, а император Тиберий был ещё жив. В тот раз “Башмачок” закричал безумным душераздирающим криком, и сестра попыталась его успокоить словами, что это всего лишь птица, и она … была неправа. Ибо много смертей обрушилось с того момента на императорский дом. Но на сей раз Калигула не кричит. Он нервничает, но не кричит, наблюдая за полётом с выражением возбуждения, страха, ожидания и любопытства на лице.

А тем временем в Риме продолжается шоу. Римляне по-прежнему требуют хлеба и зрелищ. На сей раз зрелище таково: “Занавес!” – кричит Калигула-Якубович. – “Уже показалась голова ребёнка!” – это императрица Цесония лежит в чём-то типа гинекологического кресла с широко расставленными ногами, и из её влагалища, могу подтвердить, действительно виднеется голова ребёнка. Вот сейчас родится новый наследник Рима, ур-р-ра!, наследник, главный приз, в студию-у-у-у-у!!!, вот он родился, аплодисменты, прошу бурных аплодисментов, вы слышали, что сказал Цезарь?

“Я слышала, что сказал Цезарь, — отвечает Друзилла, — а твоя дочь – нет”. Дочь. “Ещё одна пожива для кучеров и лакеев” – так написал когда-то по поводу одной новорождённой записной натуралист Эмиль Золя. Какое разочарование. Как говорят на мусульманском Востоке, “чем родится девочка, пусть лучше родится камень – его можно хотя бы положить в стену”. Прощай, Друзилла, принесящая дурную весть – Калигула нежно погладил свою сестру, и он словно убил её этим прикосновением – через мгновение она падает, закатив глаза. “Лихорадка” – кричат вокруг, и все, кроме Калигулы, с визгом бросаются врассыпную – им уже не до наследника и не до хлеба и зрелищ.

Заразившаяся лихорадкой от брата, когда спасала ему жизнь, согревая его своим объятием, Друзилла лежит в кровати, бесконечно далёкая от всех. Сейчас она уйдёт – удивительный, меткий термин, который я впервые услышал морозной зимой в начале восьмидесятых, когда вылетел, одетый в чужой докторский тулуп и обутый в чужие докторские унты, в смертоносно холодном “кукурузнике” делать репортаж с операции в компании с хирургом санитарной авиации по фамилии то ли Петров, то ли Павлов – много их было в советские времена, настоящих врачей, почти мгновенно достигающих любой глуши для спасения человеческой жизни, оставшихся безымянными до сих пор и так не похожих на нынешнюю белохалатную сволочь. Именно так он выразился, целеустремлённо копаясь в кровавых человеческих внутренностях на операционном столе, когда отдавал распоряжение вызвать из Уфы самолёт с донорской кровью, вечного дефицита в тех глухих медвежьих местах: “Если не хватит крови, давление запляшет, и он уйдёт”.

И вот – очередь Друзиллы – сейчас она уйдёт. Император плачет, как маленький. “Это я, — с отчаянием, нежностью и любовью шепчет он сестре, которая уже не может его услышать, — твой “башмачок” с тобой”. Господи, вот она уходит, господи, ведь она же вот-вот уйдёт – и Калигула бросается на колени перед языческим древнеримским алтарём. “Пощади её, возьми меня,” – обращается он с отчаянной мольбой к сатанинской богине-шлюхе Иезиде, обращаясь с мольбой к похоти, гнусности и грязи, персонифицированной в образе богини, и – Друзилла умирает именно в этот кощунственный миг… Вот сука – это я об Иезиде, Калигула считает так же – он хватает идол Иезиды и разносит его каменной харей весь алтарь, и это освобождение его души – уф, наконец-то, одной шлюшонкой меньше, слава Аллаху, а то их в этом беспутном Риме развелось чересчур.

Лицо Калигулы вновь слегка изменилось, он вновь стал немного другим. “Убирайтесь!” – кричит он приближённым и этим словом он гонит Рим от себя – если раньше он издевался и насмехался над системой, находясь внутри неё, то теперь шутки кончились, трепещите, патриции и плебеи, ваш император вас перерос, теперь вы – не он, теперь он вас презирает и ненавидит, теперь он отрицает весь ваш мир даже ценой собственной жизни, теперь он вас будет мочить в вашем великовонючем сортире, сам находясь на свету.

Друзилла лежит с распущенными волосами, стандартная древнеримская сучка, трахавшаяся с собственным братом и одновременно с его сучкой-женой, — она лежит с распущенными волосами и безмятежным лицом, похожая на павшую святую – сучка-любимая-любовница-сестра, иной образ святой невозможен в Великом Риме… и вот Калигула набрасывается на неё, словно стремясь вновь вдохнуть в неё жизнь привычными методами распутства. Он срывает с неё одежду и покрывает всё мёртвое тело страстными сексуальными поцелуями с головы до ног, включая самые интимные места – вот он делает трупу куннилингус, вот он поднимает, дёргает, волочит её, волосы мёртвой упали ей на лицо, теперь она похожа на голую растерзанную дохлую ведьму, сцена прощания с любимой сестрой полностью утрачивает первоначальную идиллию, теперь мёртвое тело покрылось красным отсветом, словно тонкой плёнкой крови, а Калигула всё не даёт ей покоя, он поднимает её, он ставит её на ноги, он кружит голый труп на руках, вот в кадре в последний раз мелькнули её гениталии и задний проход, со среднего плана которых начинался весь фильм, и тут же – краткие отрывистые кадры из прошлого, где они оба, молодые и счастливые, в белых одеждах бегут по траве, а труп всё не реагирует на бурные ласки, он всё не оживает, он всё так же мёртв – и вот Калигула дико кричит, наконец-то смиряясь с потерей. Ннн-да. “Даже разврат не может быть бесконечным”. Это сказал человек, который по части разврата тоже был не лыком шит, маркиз де Сад. Вообще, гнусность не может продолжаться бесконечно, лишь прекрасному дано остаться в веках.

Но пока что гнусность по-прежнему рядом – Калигула, прикрывая лицо, бредёт по ночному Риму, ходя, так сказать, в народ. Народ Рима – жалкие твари, так, кажется, говорил старина Тиберий. Лучше не скажешь. Вот он, пресловутый народ Рима – полнейшее дерьмо. Никакого отличия от разложившейся правящей верхушки – всё то же непрерывное безмозглое веселье, всё так же жрут, всё так же лапают друг друга, шлюхи обоих полов со всех сторон лезут к симпатичному Калигуле, повсюду, как и в императорском дворце, понатыканы громадные фаллосы вместо столбов. А на стене императорский указ о том, что объявлен всенародный траур по Друзилле – не смеяться, почему-то не мыться и, конечно, не заниматься любовью, хе, да народу Рима на траур начхать, хлеба и зрелищ, шоу маст гоу он! Вот ещё зрелище – на уличной сцене составляют пирамиду, ту самую, которую я помню ещё из школьного учебника: основание – рабы, чуть выше – народ, еще повыше – армия (конечно, разумеется, в такой дерьмовой забегаловке, как Великий Рим, армия выше народа), дальше идут народные трибуны, дальше – сенат, и наконец – император. Ну, что, император, сенат и трибунов ты дрючишь постоянно, в лице армии вздрючил героя Рима, благородного офицера Проколуса, не пора ли и народу Рима ответить за всё дерьмо? А тут как раз в сценке осмеяли его покойную сестру Друзиллу, и император бросается в бой. Увы. Драться с народом, даже таким убогим, как римский, даже императору не по плечу. “Башмачку” набили морду, выбросили в кучу мусора, где его подобрали древнеримские мусора и – в яму, в древнеримскую тюрьму, где… хе-хе-хе, разумеется, совсем другой император, то бишь авторитет, а во всём прочем всё то же, что и в императорском дворце – сношаются по всем углам, стараясь только не напрягать императора, то бишь авторитета. Кстати, твой императорский перстень, Калигула, символ неограниченной власти, придётся отдать – ведь надо же делиться. А пока авторитет показывает воровские фокусы – вот монета, вот её нету, вот авторитет достал её из (разумеется) влагалища с готовностью распростёршейся перед ним на полу шлюхи. Аплодисменты, восторженный льстивый вой – господи, ну не отличишь от императорского дворца. А теперь – за перстнем, и… фокусы начинает показывать Калигула, настоящий император. Вот перстень, вот он исчез в кулачке, вот Калигула вынул его из не помню уж какой дырки авторитета. Так-то, бгатва, любой глава империи – престидижетатор почище любого авторитетного вора.

А во дворце тихая паника, жена волнуется, где Калигула, где он может быть? По одним сведениям, он уехал в Египет, где разрешены браки между близкими родственниками, он туда давно собирался вместе с сестрой. А по другим? спрашивает его жена. А по другим – в Грецию или Персию, ха-ха-ха, ищите ветреного императора в поле.

Но император вернулся. Рим – всё-таки не Россия, там пойти против государственной власти не решился даже воровской авторитет, он узнал перстень и склонил перед повелителем Рима гордую выю. И Калигула забрал этого (немого, кстати, как удооооообно!) полудурка с собой во дворец, чтобы не оставаться среди ублюдочный римской знати совсем одному, чтобы хоть кто-нибудь не совсем такой находился рядом, не собаку же ему было заводить. Он вновь пришёл, он император, и сейчас он, как Чебурашка, скажет речь. И он сказал!!!!!!

– Я существую с начала сотворения мира и буду существовать, пока последняя звезда не упадёт с небес. И хотя я взял себе имя Гая Калигулы, нет на свете бога, кроме меня.

Не слабо. Он, конечно, не бог, но и, гм, не Чебурашка, каждое его слово имеет силу и вес, что бы он ни ляпнул. Теперь он заявил, что он бог, ну-у-у… что ж, какое мы имеем право не повиноваться, император ждёт единодушного решения сената, ставим на голосование – воздержавшиеся? Против? За?

Принято единогласно – теперь Калигула бог – ох, он, наверное, в душе и ржал. В душе, может, и ржал, а вслух он блеет – и весь благородный сенат Рима подхватывает это звук, жаль, что не было тогда ни НТВ, ни РТР, ни других – уж они бы разблеялись по всему эфиру. “Он безумен” – некто тихо шепчет в знатной толпе, но это ошибка, в действительности же, Калигула окончательно пришёл в разум, он окончательно понял, что представляют из себя люди, которые, в самом буквальном смысле, лижут ему зад – блейте, благородные сенаторы Рима – говорите на своём языке и не оскверняйте человеческую речь своими подлыми ртами.

Именно так – овцы они и есть овцы, и ненависть инаугурированного римским сенатом бога к империи и её баранам уже хлещет у него через край. А это значит – что скоро кончится фильм. Теперь Калигала начал рвать подопечных ублюдков по-настоящему жёстко, всё стремительней приближаясь к концу. Всё, что было раньше – цветочки, настоящее шоу начинается только сейчас.

Давайте начнёмте с патрицианских жён ( и как он сразу не сообразил, в самом начале кина?, ведь всё это же само собой разумелось, эх, был бы я там вместо него, хотя тогда бы и кина, наверное, бы не было, меня бы убили сразу). Ну, ничего, лучше поздно, чем никогда: “Кто, — вопрошает Калигула, — самые богатые люди Рима?” Что за базары, как кто? Сутенёры, конечно же, как сейчас и в России у нас. Калигула не спорит, он не против, он спрашивает о другом: “Кто самые похотливые шлюхи Рима?” Ну вот, опять двадцать пять, те есть шестьдесят девять, что за глупые вопросы – жёны сенаторов суть первейшие шалавы, опять же, как и у нас в России (не верите, так почитайте бульварную прессу, разделы светской хроники) ну кто же, ну кто же, ну кто же ещё?!!! “Значит, — заключает император, — имперский бордель – самый логичный способ наполнения государственной казны”. Гениально, император! Браво, брависсимо. – выставляем жён сенаторов на съём, а деньги – в бюджет, чистейшая прибыль без малейших затрат, гениально, брависсимо, и как мы в России до сих пор к этому не пришли? Эх, Калигулу бы сюда, в президенты к нам, за него бы проголосовали единогласно, всё-таки народ России в отличие от народа древнего Рима ещё не окончательно сгнил!

И вот – сенаторские жёны на съёме. “Пять золотых.” – кричит шоумен Калигула, и вновь изумительная в своём остроумии фраза. – “Самые похотливые женщины Римской империи пришли сюда сегодня, чтобы выполнить свой патриотический долг” – великолепно, особенно, насчёт “патриотического долга”. И ещё один прелестный краткий диалог:

– Он делает проститутками наших жён и дочерей.

– За это народ его и любит.

Тем временем Калигуле на глухое бурчание знатных римлян глубоко наплевать, он делает своё дело. Жёнам и дочерям знатных римлян тоже на их бурчание наплевать – они тоже всей душой и всем телом делают своё дело, минутное смущение и минутное замешательство исчезли без следа, теперь благородные римлянки сноровисто крутят сиськами и задницами, предлагая клиентам себя, как завзятые проститутки – кажется, они тоже за это Калигулу любят. А мужья и отцы стоят и помалкивают, как и полагается настоящим патриотам, и лишь кто-то очень неглупый тихо говорит в толпе: “Дай ему достаточно верёвки и он повесит нас всех”. Вот именно, господа патриоты, вы попали в точку, Калигула повесит вас всех, и в этом случае вашим главным патриотическим долгом будет смириться и быть повешену, так как лишь избавившись от вас, Рим сможет вернуть себе былое могущество, ваша прилюдная казнь, господа сенаторы и депутаты Госдумы – необходимейшее условие возрождения державы.

Уф, ну вот, посношались, теперь можно и повоевать, заодно по пути тоже посношавшись – теперь Калигула поднял руку на святая святых любой тирании – на армию, которая, как уже упоминалось, в любой тирании – выше народа. Калигула сидит в кресле, напоминая то ли Кутузова, то ли Тинто Брасса, планируя режиссуру войны. Некоторые на него смотрят, некоторые танцуют, некоторые маршируют, остальные, по своему обыкновению, трахаются по экранным углам. Ладно, хватит ёрзать друг на друге, на Британию, ура!

– Где Британия? – осторожно спрашивает его нечто наподобие российского министра обороны.

– Там, – отвечает Калигула, величественно, как царица Тамара, делая пальчиком.

– Но я не вижу врага.

– Враг – это стебли папируса.

Так точно, император, на войне главное – вовремя увидеть врага, впер-р-р-рёд, на Британию, ур-р-р-ра, veni, vidi, vici – пришёл, увидел, победил – абсолютно голые и оч-ч-чень симпатичные солдатики попёрлись с мечами через брод…

На сей раз даже немой вор возле Калигулы засмеялся – беззвучно, но от всей души.

Да уж, господа генералы, не быть Калигуле ни Пиночетом, ни Касьяновым – он, к счастью для всей истории античного мира, слишком умён, чтобы распускать слюни над армейскими портками – и это при том, что древнеримская-то армия была осеяна славой многочисленных блестящих побед в войнах с мощнейшими государствами древности, к нам бы Калигулу, в Россию, уж он бы отвёл душу над российской армией, отважно, словно солдатская вошь, ползающей по крохотной Чечне, которая вся целиком меньше одного только Белорецкого района Башкортостана.

Ну, вот повоевали, теперь можно и домой – Калигула торжественно входит в зал, где ни хрена не изменилось – длинный стол, жратва, все жрут и то и дело залезают друг на друга прямо на том же столе. У императора радостная весть – римская армия победила наконец-то Британию, вот военные трофеи – сто тысяч стеблей папируса. Ура, а вот и главный трофей – вносят голую, разумеется, девку с растопыренными, разумеется, ногами и неправдоподобно громадной жемчужиной, установленной прямо на, разумеется, клитор. Кгхм-м-мда, с фантазией у древних римлян, как ни крути, слабовато – всё клиторы да клиторы, да пожрать, да в баню, точно, как у нынешних россиян.

И вот пришло время краткого обмена репликами, в ходе которого Калигула наконец-то высказывает своё истинное настроение вслух, и теперь мы понимаем, что фильм действительно близится к концу, поскольку конец самого Калигулы близок, а больше в Великом Риме ничего интересного нет, ничего такого, ради чего стоило бы проводить выходной день перед экраном – не на клиторы же глазеть:

– Калигула, теперь они тебя ненавидят.

– Настолько же ненавидят, насколько боятся.

– Но, Калигула, они важные персоны.

– Настолько важные, что одобряют все мои поступки. Не знаю, как их ещё спровоцировать.

Тем временем благородные римляне жрать перестали, нажрались – желудки-то у знатных римлян, как и у черни, не резиновые – прямо по Горькому: “Какой смысл быть миллионером, если ты не можешь съесть больше, чем остальные люди?” Но для пресловутой половой сферы ничего невозможного нет – людишки запыхтели, задышали, засопели – уф, Аллам, опять началось – ну просто Уфа, не отличишь.

Калигула с искажённым лицом смотрит на них, и теперь видно, что он по-настоящему устал от безнадёжной бесконечности имперского дерьма. “Трусы, трусы, трусы, — тихо шепчет император (вернее, шептал-то он “shit, shit, shit”, что вообще-то, дерьмо и означает, но переводчик почему-то решил иначе) и внезапно сорвавшись, кричит, запрокинув голову и раскрыв рот так, что сквозь глотку можно раглядеть ещё не открытую, к счастью, Америку на другой стороне Земли: “Как я их ненавижу!!!” – с выражением искреннего страдания на лице, и даже его подданные заоглядывались с глупыми, удивлёнными овечьими мордами

Но император вновь сумел взять себя в руки. “Мы, — начал он спокойным голосом, — конфискуем всё состояние у тех, кто предал Рим”. На сей раз даже римлян проняло – все ахнули, будь это 19-й век, дамы бы упали в обморок, будь это 21-й, дамы бы ударились в мат. Оглашается список, сопровождаемый женскими вскриками, предателей уводят, можете закончить ужин, благородные господа. Но сцена уже совершенно пушкинская – “народ в ужасе молчит… народ безмолвствует”. “Жрите!” – вновь срывается в крик император, и бедняги римляне через силу набрасываются ещё разок пожрать.

Да, дорогие соотечественники, жрите, пока не лопнете, ведь вы же этого хотели, жрите же, жрите, ну!

Вот теперь – окончательно всё. Калигуле уже не выжить – он наконец-то добился своего. Он бредёт один по дворцу посреди безмолвия, статуй, стражников и стен, “великий одинокий человек”[1] посреди чужой, никчёмной, ненужной, бесчеловечной эпохи. “Кружок друзей рассеян во вселенной, их оклик смолк, прошли те времена. Я чужд толпе со скорбью, мне священной, мне самая хвала её страшна. И вот – воскресло древнее стремленье, туда, в мир духов, строгий и немой. В суровом сердце трепет и смиренье, в очах слеза сменяется слезой” – это, если не ошибаюсь, Гёте, и написал он, если не ошибаюсь, именно так.

“Придётся смириться с мыслью, что я буду жить вечно”, – говорит было император, господи, сколько боли в этой фразе, но милость божья уже нисходит на него, уже час долгожданного освобождения близок – чёрная птица, предвестница смерти вновь влетает в окно. Калигула смотрит на неё с трепетным выражением безумной надежды и неописуемого счастья на лице, эдакое, прямо по Леониду Андрееву: “Неужели это смерть? Боже мой, как она прекрасна!».

Ладно. Перед смертью не помешает отдохнуть: “Мне нужно поспать.” – говорит он Цесониии. “А мне нужен ты”, – отвечает жена, Рим по-прежнему не хочет отпускать своего повелителя, но уже почти что конец – и теперь Калигула во второй, последний раз, появляется в кадре в развевающемся сиянии белоснежных, словно ангельские крылья, одежд. С ним, тоже в белом, жена, подходит дочка с воспитательницей, большая уже – годика три. “Ты хорошо себя вела?” – с нежной любовью спрашивает мама, вся семья легко идёт по дворцу. Обычные люди, которые могли бы жить обычной счастливой семейной жизнью, о которой Калигула всегда мечтал, он всё рвался уехать с Друзиллой в Египет, где они могли бы вступить в брак, но провидение распорядилось иначе, да и сам Калигула раньше всех понял, что в этом вертепе невозможна простая честная жизнь, вон Проколус и Ливия попытались и – каков результат? Бессильны устремления человеские, Калигула мечтал о простом человеческом счастье, а вместо был вынужден стать императором и карающем мечом провидения в ублюдочной стране. Но теперь – впереди свобода, и император падает, пронзённый заговорщицким клинком. На его защиту бросается Цесония и тоже напарывается на остриё. Затем приходит черёд немого вора, тоже решившегося принять этот бой. Вот – всё. Самая распутная шлюха Рима и необразованный, лишённый речи, заросший диким волосом вор – вот и все люди, оказавшиеся готовыми умереть за своего господина. Осталось самое лёгкое – один из заговорщиков подхватывает за ноги ребёнка и, взмахнув детским тельцем в воздухе, раскалывает голову девочки о какую-то очередную мраморную дрянь.

Тем временм тиару и мантию надевают на кретина Клавдия, весь фильм хихикавшего где-то сбоку, и все начинают петь ему “ave”. Да, Клавдий. Его время пришло – нужен полоумный император, эдакий тогдашний Ельцин, который не помешает некогда великой стране, как сифилитичной корове, продолжать разлагаться и издыхать. Аве, Клавдий, аве, Рим, упокой, господи, ваши беспутные души, такую мразь, как вы, даже Калигула не смог бы спасти от гнили. Ибо гнили нет спасения от неё самой.

А всех четверых убиенных выбрасывают на лестницу, словно сор, привычно бегут мойщики смывать с дворцового пола человеческую кровь. И в последний раз крупным планом в кадре лицо Калигулы, лежащего на лестнице вниз головой, и это мёртвое, по-прежнему презрительно и жестоко усмехающееся лицо по-прежнему дышит грозной энергией и силой. Таким мы и запомнили великого императора Великого Рима – с презрительной усмешкой на запрокинутом вниз, залитом кровавыми слезами мёртвом лице.

Кого он осмеивает, кого он оплакивает, даже сейчас, когда он уже два тысячелетия мёртв?

Я думаю – нас.

Ведь здесь нет никого другого.



[1] Маргарита Алигер